Больной

Каштановые волосы мелькнули рядом с кипящей кастрюлей.

– Варя! я тебя чуть не задела, хватит тут бегать!

– А правда? А правда?

– Не отвлекай, что – правда?

– А правда про людоедов?

Над далёким лесом вспыхнула кромка солнца – подмигнул заполярный полдень.

– Вынеси мусор.

Лампа на лестнице ярко вспыхнула и потухла, двери соседских квартир

почернели.

– Мне страшно. Мама, я боюсь!

– Не видишь, я занята.

– Тут совсем темно.

В тонком луче фонарика возникала и исчезала реальность. Вещественный мир – стены, двери, ступени – существовали только там, где был свет. Пар дыхания рисовал размытые границы отобранного у пустоты пространства. Сердце мешало прислушаться. 

Но свет застыл, вдох замер, и невидимые звуки добрались  до маленьких ушей. В кулачке предательски хрустнул пакет с мусором. За углом пустота ожила хриплыми стонами и тяжелым сопением.

Свет метнулся вверх, вниз, звякнув стеклом, пакет развалился на холодном бетоне, хлопнула дверь.

– Мама, мама, там кто-то есть!

– Кто там есть?

– Не знаю, мне страшно! Я не хочу туда больше ходить!

– А где пакет?

– Не знаю.

– Ты его выбросила?

– Не помню, мне страшно!

Красной тряпочкой платье забилось в угол. На испуганном детском личике блеснули слезинками серые глаза.  

– Пойдём, сходим вместе, наверное, это сосед.

– Не пойду, он людоед!

– Что за глупости? Какой еще людоед?

– Я боюсь.

– А ты не бойся. Людоедов не бывает. Давай я тебе расскажу.

Привычно вздохнув, диван скрипнул мягкими пружинами. Мелькнув на прощанье, за пледом спрятались детские коленки.

– Садись, я тебе расскажу, почему наш сосед не может быть людоедом.

«Когда-то очень давно, много тысяч лет назад…» – «Стопятьсот?» – «да, стопятьсот тысяч лет назад, люди были дикими, как животные, и ели друг друга». – «Других людей?» – «Да. Вот тогда они звались людоедами. Затем, когда они поняли, что съели всех, кроме своих родных, они стали есть животных: рыб, птиц, быков и зайцев. Но ловить диких животных было трудно, и тогда они стали выращивать животных сами». – «Зачем?» – «Чтобы съесть. Очень долго люди растили себе животных, чтобы питаться их мясом и внутренностями. Но затем они поняли, что это вредно и так же плохо, как есть других людей и перестали так делать. С тех пор в мире не осталось ни одного человека, который бы ел животных. И уж точно ни одного, кто бы ел других людей. Так что тебе нечего боятся. Пойдем, выбросим мусор вместе. Пойдем?» – «Там темно». – «А мы возьмем фонарик». – «С ним тоже темно».

В трясущемся желтом свете, тонкие пальцы вернули в пакет мандариновую кожуру и скорлупу от кокоса. Звякнув, мусор отправился в контейнер. Соседская дверь стукнула замком, и чужие звуки выросли в проходе. Белым пятном вспыхнул перед фонариком грязный, в бурых пятнах фартук.

– Это… это я палец порезал.

Хриплый, булькающий голос принес необычный запах. Ватный воздух застыл, как пюре и не хотел наполнять лёгкие. Будто его высушили и убили.

– Ваша девочка меня боится. Смешная. Хочешь, покажу зверушек? Пойдём, у меня дома кролики.

– Мама, я боюсь…

– Глупышка, это же наш сосед.

– Пойдём, покажу кроликов. – Черные губы раздвинулись тонкими, острыми зубами. – У меня их много, очень много…

Красная лампа изрезала черной сеткой стены. Клетки сверкнули сотнями живых, молчаливых глаз. Басом скрипнул за спиной тяжелый засов.

– Вот мои кролики. Смотрите, как много!

Клетки оказались забиты животными, большие уши дрожали от хруста съедаемых листьев. Поверхность стола в углу шевелилась. Всматриваясь, испуганные глаза командовали ногами, пульс долбил виски, торопя дыхание и страхи. Вокруг покачивались черные треугольники, в густые лужи с них тяжело падали плотные капли, душный воздух пытался вывернуть тело наизнанку.

– Что это?!

На столе, в вязкой луже дергалось существо. Оно блестело черным мясом и розовыми костями. Рядом, в большой серой миске, лежали обрубки пушистых лап и усатые мордочки со слипшимися ушами.

– Вот тут я их разделываю…

Нож сверкнул в красном свете и каштановые волосы девочки рассыпались наполу. Второй удар застрял в груди женщины. Сизые пятна под глазами, толстые губы, заплывшая шея в складках, белое лицо озверело метнулось в сторону. Скрежет и стон разорвали комнату, посыпались клетки, лампа лопнула и мир перестал существовать.

* * *

Зима отступила. Уже третий день красные лучи наведывались в холодный северный город. Мёртвые стены пустой квартиры приняли старую хозяйку. Приняли, но не смогли узнать: лицо её постарело, волосы стали серыми, глаза утратили блеск. Детские тапочки сиротливо забились в пыльный угол. Знакомые, привычные вещи, прежде любимые, терзали сердце.  В больнице, за три месяца, она отвыкла от них. Но ничто не давило так сильно, так зло и беспощадно, как глухая, пульсирующая тишина.

– Почему его никак не наказали?!

– Но мы не можем, он всего лишь больной.

– Что значит больной? Он же убийца. Он убил мою дочь. Едва не убил меня.

– Вы же знаете, что звероедение это болезнь. Это было научно доказано. Больной принял вашу дочь за кролика и съел, это лечится.

– Но он съел человека!

– Вы должны быть терпимее.

Последний взгляд на мёртвые углы и пустой диван, и окна ответили хлопнувшей двери. Тяжелые шаги спустили женщину во двор, где три подъезда выходили в залитый асфальтом квадрат. Когда она возвращалась, он был пуст. Но всё изменилось – теперь он был населен. На неё внимательно смотрели странные существа, которых она прежде не замечала – бесформенное пятно на скамейке, другое прислонилось к стене, третье выглядывало из-за мусорного бака. Во всех узнавалось что-то общее и уродливое: толстые шеи, опухшие лица, сизые пятна под больными, желтыми глазами.

За спиной забулькал чей-то голос, и воздух пропитался могильным смрадом:

– Одинокая женщина. Думает, что кролик был её дочерью.

– Знаешь, мне кажется она сама – тоже кролик.