То, что нас не убивает

- А ты знаешь, что творчество поэтов-самоубийц отличается частотой употребления личного местоимения первого лица, - вдруг сказал Дима.

Мы сидели у него на кухне с бутылкой и нехитрой закуской, которую он соорудил. Мы чокнулись, выпили, и Дима продолжил:

- Как-то один профессор психологии сравнил поэмы, написанные покончившими жизнь самоубийством поэтами, с поэмами, которые вышли из-под пера поэтов, не склонных к суициду.

Среди самоубийц – Сергей Есенин и Владимир Маяковский, в несуицидной группе – Осип Мандельштам и Борис Пастернак. Оказалось, что поэты, относящиеся к первой группе, чаще используют формы - "Я", "Мне", "Меня"…

Тут Дима прервался и снова наполнил стакан.

- А по мне так всё фигня – поэт живёт до тех пор, пока не написал своё лучшее стихотворение, после которого жить ему уже не за чем. Вот скажи мне, ты написал самое главное в своей жизни произведение?

Я усмехнулся, вытянул ноги под столом. Посмотрел на потолок: трещины на побеленном потолке складывались в замысловатый узор, в углу колыхалась паутина.

- …И вечности я заглянул в глаза.

Ну, так оставь меня и ты

Как разум, что уж стер из сна

Твои прекрасные черты.

Процитировал я Димины стихи.

- Ave Caesar, imperator, morituri te salutant (1), - стукнув стаканом по столу пробормотал Дима.

Когда-то давно, много лет назад, я знал латынь. Да, что уж скрывать, этот мёртвый язык был тем языком, на котором я учился говорить, поэтому теперь, после пары стаканов водки, мне показалась довольно забавной случайная фраза моего друга.

Я родился в 52 год до нашей эры в Риме. Это я сейчас говорю «до нашей» потому что так стало привычнее…

Мне посчастливилось родиться в эпоху, когда Рим являлся самым богатым городом в мире с населением более чем в миллион человек, символ мощи и несокрушимости. В мои времена Рим был яркий, жестокий, динамичный, полный энергии и хаоса, блеска и грязи. Жизнь там была беспощадна – как теперь верно говорится, "человек человеку волк". Не скажу, что человечество сильно изменилось. Единственное отличие римлян от людей 21 века я вижу в том, что в римском сознании не было ожидание драматической развязки жизни. Не было единого Бога, зато была строгая личная этика: прав ты или не прав определяли люди, которые стояли выше в иерархии. Вы могли убить соседа – и если тот был слабее вас и не имел высоких защитников, то милости просим… Сочувствие было слабостью, жестокость – достоинством, а единственное, что имело значение – это честь и лояльность окружающих к вам и вашей семье.

Дима, казалось, совсем не заметил моего ностальгического настроения, потому как продолжал монотонно бубнить:

- А вот мне кажется, что я уже написал всё, что хотел. Ну, или всё, что мог. Закат творческого пути приближается. Вот, как ты думаешь, если бы Моцарту не заказали написать «Реквием» он бы умер?

Дима, опрокинул в себя еще один стакан, и посмотрел на меня затуманенными серыми глазами. Неверно, он думал, что я, как и он, совсем пьян.

- По-моему ты уже перебрал, друг. Уже добрался до композиторов, - похлопал я его по плечу.

- Нет, ты ответь, - заупрямился Дима, - вот, если бы чёрный человек не пришел к Моцарту он не написал «Реквием» и не умер бы? Он предчувствовал закат жизни?

- Да брось ты, это не более, чем легенда.

Он упрямо помотал головой, а я продолжил:

- Вдова Моцарта утверждала, что незадолго до смерти он как-то произнес, что пишет «Реквием» для себя. И, разумеется, романтики истолковали эту фразу как предчувствие смерти. Но это же неправдоподобно! Вплоть до ноября месяца, а умер он в начале декабря одна тысяча семьсот девяносто первого года, Моцарт чувствовал себя великолепно! – я облокотился на спинку стула. - Вспомни, Моцарт согласился написать «Реквием» для графа Вальсега анонимно! Он отказался от авторства! Так о каком же предчувствии заката ты говоришь?

Я откусил кусок огурца. Да, хорошее было время, к тому же подобные легенды соответствовали романтическому духу тех времен. Но до сих пор в серьёз считать, что Моцарта отравил Сальери из зависти?! И что тот в предчувствии писал «Реквием»?!

На сколько я помню, Моцарт всё время говорил о заработках, о постоянном месте при дворе. А Сальери, уже имел всё то, о чем Моцарт мечтал - положение и деньги. Итак – кто кому завидовал?

Моцарт говорил, что в глазах императора Сальери имел большой вес, а сам он, Моцарт, никакого. Можно подумать, что Сальери втерся в доверие к императору, оттеснив Моцарта. А ведь было как раз наоборот!

Дима посмотрел на меня в упор:

- Что ни говори, твоё предназначение – стихи! А моё… - он обвёл рукой крохотную захламленную кухню и, уронив голову на стол, захрапел.

Я прибрался на столе, вымыл посуду, собрал остатки трапезы в полиэтиленовый пакет, поставил пустые бутылки у двери – протрезвеет, сдаст, и вышел на улицу.

Я глубоко вдохнул тёплый воздух: аромат клейких тополиных лепестков перемешивался с запахами пыли и бензина. Да, ты прав, мой друг, поэт-самоубийца, моё предназначение – стихи, а стихов не будет. Закат моей жизни отсрочен.

Я буду жить до тех пор, пока желание писать не пересилит желание жить.

Примечания:

(1) Здравствуй, Цезарь, император, идущие на смерть приветствуют тебя.