За поворотом — утро

Его глаза никогда не покидало страдание, словно константная эмоция, естественное состояние, как умиротворенность спящих. Она отметила это в который раз – с болью… с надеждой, растущей из призраков прошлого, к которым относился взгляд парня, взгляд, в котором властвовал закат.

Она приблизилась.

- Не надо, - сказал он. - Даже и не пытайся воскресить во мне образы прошлого. Я не знаю, кем был тот парень – я, который безумно тебя любил; он непонятен мне, и даже – к сожалению – немного противен.

Влажные от сока губы дрогнули.

- Нам не следовало засыпать, - в глазах девушки блестели огни палаты, колебались размытые отражения – потолка, теней, его лица.

- Нам не следовало делать многие вещи. Особенно тебе.

- Например.

- Обманывать, изменять, жить как ты жила.

- А любить? Любить тебя?

- Любить тем более. Учитывая остальное.

Она села на лавку, опустила лицо. Он остался стоять у окна, глядя на улицу сквозь грязно-серую ткань больничных занавесок.

- Чего не следовало делать тебе? – нарушил тишину ее голос. Он по-прежнему песчинками проникал под кожу, играл с его нервными окончаниями, искал ключики к дверям воспоминаний. Голос, который он любил… пятьдесят лет назад. Это число казалось нереальным, неправильным, как кусок парафиновой груши.

- Не знаю, - ответил он, играя дыханием с тканью. – Наверное, стоять здесь, говорить о нас, о пустоте. Не ждать твоего пробуждения.

- Почему?

- Бесполезно. Как посещение могилы.

- Чьей могилы?

- Возможно своей.

- Мы ведь можем попытаться… ведь не зря все эти годы: сны лечат, долгие сны… Давай снова попробуем открыть двери и войти в новый мир, новую жизнь, вместе…

Двери. За свою жизнь нам приходиться открывать множество дверей: деревянных и металлических, старых и новых, с ручками и без них, одни приходится открывать ключами - другие просто распахивать легким движением руки, или ожесточенным ударом ноги, в одни мы стучим – в другие стучат нам, некоторые двери открываются сами, под бдительным оком фотоэлементов или других датчиков, одни поддаются легко – некоторые скрипят и противятся твоему усилию, одни для нас препятствие – другие лишь секундная задержка…

Но не все двери материальны. Есть двери к чужим сердцам, распахнутые практически для каждого или имеющие извращенный замок с кодом. Многие верят в наличие дверей за старым холстом, на подобие той, что открыл ключиком из драгметалла оживший кусок дерева, - верят в Двери в Сказку. Или Дверь в Лето. А есть двери в твоем сознании, пройдя которые и закрыв, уже безумно трудно снова подобрать к ним ключ или отмычку…

- Нет, - сказал он, и проснувшиеся образы и мысли закрутились в барабане сознания шариками агонизирующий воспоминаний. Пыльные шарики далекой лотереи Любви.

Его окружала белизна керамики; стены, дробящиеся на прямоугольники белой плитки.
Белизна.
Он больше не мог этого выносить - белый цвет рвал изнутри, потому что сейчас близкими казались другие оттенки. Противоположные. И этот цвет был сильнее его, сильнее кулака, лопнувшего кровью и болью от ударов о плитку…
Ревность, Безумие подменяло рассудительность.
Нет конца борьбы. Нельзя одержать победу. Если твой противник – ты сам.

…Добавил, чувствуя странную потребность объяснить, оправдаться. – Дело не в тебе, дело во мне. Я не способен… я не знаю, почему стал таким. Возможно крионика – единственный выход… Иногда долгие сны помогают. И возможно, там за поворотом нас будет ждать – утро, утро нового дня и новых надежд, а не закат, пепел прошлого…
- Я понимаю, - сказала она. – Но… мы можем не проснуться, разморозка мозга сложный процесс… клиники не гарантируют…
- Никто не гарантирует. Нет такого слова, если мы говорим о чувствах.
Она ничего не добавила, но что-то было в ее глазах, что заставило его поспешно выйти на кухню и закурить.
Он слышал, как она одевается в прихожей, как захлопнулась дверь. Достал из холодильника пиво, выпил сразу полбутылки и опустился на диван.
Посмотрел на пустое кресло, где всего несколько минут назад сидела она.
Положил лицо в ладони.
Заплакал. Не из-за боли, не из-за сожаления, ни из-за любви… просто в тот момент не было ничего более реального и простого, чем ее глаза, ставшие на порядок старше, взрослее, беззащитней и в тоже время увереннее, ничего более четкого, чем ее лицо, чем она вся, не идеальная, но ставшая наваждением – не человек, а образ, клеймо в его памяти, Тоска, нашедшее воплощение в человеческом теле, безмолвная и разъедающая…
И вдруг он понял причину этой тоски.
Он оплакивал себя – потому что впервые осознал, что равнодушие не превосходство, а символ смерти чего-то уже недоступного…
- Сны лечат, - сказал он пустоте.

Вошел врач, светло синий халат, руки в глубоких карманах.

- Все в порядке, – сообщил он. – Все анализы в норме.

- Когда я смогу уйти? – спросил парень.

«Я», а не «мы» мукой отразилось на лице девушки. Врач скрестил руки на груди, кивнул собственным мыслям.

- Хоть сейчас. Ваши вещи доставлены – в соседней комнате. – Он задумался, спросил, безусловно, для приличия. Сухой голос, безразличный как буквы анкет. – Вам есть куда пойти? Пятьдесят лет всё-таки…

«Каким стал этот мир?» подумал парень. За эти годы, в которых он прятался в пустоте сновидений, желая проснуться снова влюбленным в эти зеленые глаза напротив… Время лечит.. как смешон теперь этот слогам, красующийся на дверях больниц и частных приемных по крионике... каким идиотским кажется теперь тот поступок, когда они легли в саркофаги и закрыли глаза… Время лечит…

Боже…

Он шел бесконечными больничными коридорами, минуя дверь за дверью, поворот за поворотом. Слипающиеся в грязное пятно туннели. Смех очередного метра бетона, который ложился под подошвы.

А где-то за поворотом ждало утро. Настоящее. С марганцовкой рассвета.

Она смотрела вслед, с каждой секундой звук шагов удалялся.

Что ждало ее? Что преследовало? Только - закристаллизовавшаяся в его глазах боль. Застывший на годы закат.